Kail Itorr (jaerraeth) wrote,
Kail Itorr
jaerraeth

Category:

Проклятие Ангевинов-6

17 июня 1207 года папа Иннокентий признал мало кому известного монаха Стефана Лэнгтона архиепископом Кентерберийским. В ответ, король Джон конфисковал земли капитула Кентербери, и объявил отъехавших в Рим монахов изгнанниками из королевства. И заявил, что тот, кто признает в Англии Лэнгтона архиепископом, будет объявлен врагом государства. В августе Иннокентий приказал епископам Лондона, Или и Ворчестера пригрозить всему королевству интердиктом, а королю - отлучением от церкви. Переговоры с Джоном ни к чему не привели, и 23–24 марта 1208 года, в Страстное Воскресенье, интердикт был наложен.
В ответ Джон поставил свое духовенство перед выбором: или они продолжают выполнять возложенные на них функции, либо могут считать себя свободными и от функций, и от бенефитов исполнения этих функций. То есть собственность непокорных будет конфискована, как это случилось бы в том случае, если бы мирянин-администратор вдруг отказался делать свою работу.
Что бы бароны ни думали о королевской логике, возражений не последовало. Все прекрасно знали, что королевская казна пуста, так что пусть она лучше наполнится за счет духовенства, чем за счет баронов.
Апрель прошел бурно. Надо сказать, что чувства населения к духовенству были далеки от теплых, так что пришлось королю даже издать указ, что особо дерзких по отношению к священникам следует вешать на ближайшем суку. Уж насколько этот закон выполнялся – неизвестно. Судя по тому, что монастырские хронисты потом ославили короля гонителем на христиан и безбожным негодяем, не выполнялся.
Что касается монашеских орденов, то хуже всего пришлось богатым и гордым тамплиерам, собственность которых была конфискована в 31 области. Госпитальеры изначально и ухом не повели в сторону интердикта. Цистерцианцы ушли в символическую забастовку на несколько дней, и вернулись потом к исполнению своих обязанностей. А король отправил к папе посольство с листом условий, на которых он бы согласился одобрить Лэнгтона архиепископом. Полгода посольство водило папу за нос, пока до того не дошло, что англичане просто тянут время. Естественно, дружеских чувств в адрес короля Джона этот ход у Иннокентия не пробудил.
Иннокентий был человеком своеобразным, к своей власти относился с пиететом и не был настроен давать королям волю в их делах. В какой-то степени он был человеком на своем месте в очень непростой период, когда страсть к крестовым походам поутихла и у королей появилась явная тяга к самостийности. Задачей Святейшего Престола было более или менее устойчивое равновесие, которое не позволило бы христианским королевствам уничтожать друг друга. Иногда получалось лучше, иногда – хуже. С Джоном у Иннокентия с тех пор сложились очень интересные отношения, в которых иногда они были врагами, а иногда – союзниками.
Что касается епископов, то с ними ситуация сложилась просто анекдотическая. Папа требовал, чтобы они отлучили Джона от церкви. Джон посылал их с такими миссиями, что они проводили все время в мотаниях между островом и континентом, а в те годы это не было увеселительной прогулкой. В результате получилось как-то так, что в Англии остались только Питер де Роше, епископ Винчестерский, и Джон де Грей, епископ Норвичский. Причем де Грей был вскоре сделан юстициарием Ирландии, так что Джон, по сути, полностью освободился от своих духовных лордов, держа в стране только одного епископа для всяких необходимых формальностей.
Сложно сказать, был ли Джон атеистом в полном смысле слове, но он точно не испытывал ни малейшего пиетета к церкви. У него вообще постепенно начал складываться свой стиль жизни, в котором он был королем и себе хозяином. Не похоже даже, чтобы он всерьез хотел продолжать войну с Филиппом. Впрочем, там-то было перемирие на 2 года, так что никакой сложности в этом направлении. Дома он более или менее разобрался с казной, в чем ему невольно подыграл папа Иннокентий. В отсутствии провоцирующих влияний со стороны Филиппа, и бароны успокоились.
Джон, по сути, просто хотел быть счастливым и веселым королем. И некоторое время ему даже удалось пожить в своей мечте. Он охотился, волочился за женщинами, не забывая при этом постоянно держать свою знать занятой интригами друг против друга, и укреплял береговую оборону. У него уже был наследник, его двор стал привлекателен для высокородных наемников в такой степени, что у короля даже появилась возможность действительно обзавестись собственной, независимой гвардией. Во всяком случае, когда осенью 1209 года он потребовал, чтобы всё королевство, бедные и богаты без дискриминации, принесли ему и его наследнику оммаж, многие почувствовали, что клятва была принесена из страха.
Похоже, что бароны не любили Джона потому, что тот, во-первых, твердой рукой начал централизовать власть, время для чего еще явно не пришло и не придет следующие несколько сотен лет. Во-вторых, Джон охотился не только в лесах. Слухи о количестве его бастардов варьируются, нет даже доказательств тому, что у него были любовницы и после брака с Изабель Ангулемской (вернее, после того, как она выросла до роли жены), но флирт, добровольный (и поэтому особенно оскорбительный для потерпевших) флирт, явно присутствовал. В-третьих, Джон любил птичек и зверей, и запрещал держать их в клетках. Он также возражал против ограждений земельных владений, отстаивая права зверей кормиться там, куда гонит их природа. Перешептывания вызывала и манера Джона вышучивать постулаты церкви (особенно его веселила идея непорочного зачатия).
В середине 1209 года Англию, наконец, посетил шотландский король, Уильям Лев, чтобы обсудить снова зависимость Шотландии от Англии. В свое время, эта зависимость была признана при отце Джона, потом братец Ричард продал шотландцам их независимость за 10 тысяч серебряных марок, и вот теперь торг начался снова. Джон поставил условие, что Уильям выгонит всех, кто перетек из Англии в Шотландию, или пошлет своего сына заложником. Уильям уперся. Джон осадил несколько шотландских замков, и в результате Уильяму пришлось выложить 15 тысяч марок. А заложницами отправил двух дочерей, дав Джону право выдать их замуж. Хронист из Кентербери говорит, что одну из них выдали за внебрачного сына Джона, которого тот нажил еще в начале 1190-х.
Уэльс последовал примеру Шотландии, но здесь Джону и усилий не пришлось прикладывать. Там положение было настолько хаотичным, что подчинение Англии выглядело наиболее разумным решением.
В принципе, 6 октября 1209 года папа отлучил Джона от церкви, но в Англии на это никак не прореагировали. Архидьякон Норвича попытался во время рождественских праздников напомнить баронам, что они ввергают свои души в опасность, служа отлученному королю, но только напрасно пострадал – бароны сочли за лучшее выбрать Джона, а не Иннокентия.
Разумеется, развитие событий в Ирландии заслуживает особого внимания, но для Джона все, что там происходило, имело значение только в том смысле, что его отношения с Уильямом Маршаллом снова осложнились в 1208 году. Причем все выглядит так, что Джон совершенно сознательно вытеснил Маршалла подальше от Лондона. У легенды Англии были в Ирландии большие владения, и Джон однажды спросил у Маршалла, давно ли он получал оттуда известия. И рассказал, что замок его супруги был осажден, и, хотя она победила, трое ближайших друзей Маршалла погибли в битве. Маршалл сорвался в Ирландию, где узнал, что события развивались совершенно по-другому. Что графиня победила своих врагов целиком и полностью, без всяких проблем. Маршалл понял все правильно, и засел в Ирландии аж до 1213 года, когда пришел его черед взять реванш над Джоном.
Джон правил достаточно спокойно до самого 1212 года. То есть, именно он правил спокойно. Что касается его баронов, то у них было свое мнение о короле, который как-то бросил, что у него ровно столько врагов, сколько в королевстве баронов. То есть, правил он железной рукой.
В 1212 году слухи о его отлучении от церкви достигли Уэльса. Долго достигали, надо признать, но Уэльс не слишком интересовался событиями в христианском мире, если только эти события не играли на руку очередному вождю, желавшему пограбить. В начале лета этого года банды валлийцев разграбили несколько приграничных крепостей, истребив всех жителей и гарнизоны, испепелив все, что горело, и прихватив с собой все, что только можно было унести и угнать.
Всегда легкий на подъем, Джон немедленно отправился к границе. В июле по городам и весям Англии были разосланы гонцы с требованием общего сбора в Честере 19 августа. Сам он, правда, на рандеву опоздал, занятый морским рейдом вдоль границ Северного Уэльса. Сбор состоялся во вторую неделю сентября, и первым номером в программе должна была стать казнь 26 уэльских заложников, посланных Джону в прошлом году. Внезапно в планы вмешались гонцы, почти одновременно доставившие ему письма от принцессы Джоанны Валлийской, внебрачной дочери короля и жены Ллевелина Уэльского, и от короля Шотландии.
Это были практически идентичные письма. То есть идентично было их содержание. Поскольку король планировал, разобравшись с Уэльсом, отплыть с собранными войсками во Францию, среди его баронов созрел заговор либо короля убить, либо просто пленить и передать его врагам в Уэльсе. Благо, существовала интердикция, дававшая прощение любому действию против Джона. Удобный повод избавиться от слишком авторитарного короля.
Джон не был склонен отмахнуться от предупреждений. Одно письмо могло еще быть результатом раздутых сплетен, но два? Опять же именно в тот момент из армии дезертировали два барона: Юстас де Весай и Роберт ФитцВалтер – тоже одновременно. Оба барона потом оправдывались тем, что у одного король якобы соблазнил жену (что вряд ли, дама была немолода), а у другого – старшую дочь (потом ФитцВалтер признал, что дело было в недовольстве отношением короля к административной аристократии, созданной королем Генри II). Джон решил, что заговор, скорее всего, существует, и внезапно для всех распустил армию.
В Лондон король не поехал, а без лишней поспешности отправился из Честера в Ноттингем. Что-то бурлило вокруг, и ему хотелось понять, из каких мутных источников это бурление поднимается. Действительно, по дороге он набрел на некоего Питера – то ли убогого, то ли пророка, то ли из Вейкфилда, то ли из Понтефракта. И вот этот пророк ему поведал, что к следующему дню Вознесения Господнего Джон "прекратит быть королем". Питер не мог сказать, будет ли Джон убит, изгнан или похищен, но у него было четкое видение, что после 14 лет благоденствия ни Джон, ни его потомки править не будут.
Джон на пророчество отреагировал со свойственным ему в этом вопросе цинизмом – в пророков он верил не больше, чем в церковные догмы. Но Джон признавал важность церкви, как института, делая положенные пожертвования и совершая положенные королю паломничества, и даже водя знакомство с наиболее умными представителями духовенства. Так же Джон понимал, что даже деревенский придурок – это не просто шутка, если он бродит от двора ко двору по всему северу, предвещая конец династии.
Питера изловили и привели к королю. Будучи логиком, Джон попытался так или иначе уточнить информацию, распространяемую этим Питером. Но тот только твердил, что "Know thou of a surety that on the day which I have named, thou shalt be king no more; and if I be proved a liar, do with me as thou wilt." Или, говоря по-русски, если я соврал – делай со мной что хочешь, если переживешь названный мною день.
"Как пожелаешь", - хмыкнул Джон, и отправил пророка в замок Корф для сохранности к названному дню. Но современники короля не относились к пророчествам легко. Да и вообще, уж больно был хорош повод для того, чтобы запустить слухи о том, что король испугался, и поэтому заключил святого пророка в государственную тюрьму, так что пророк-то, видать, правду говорит, и вообще – святой же человек.
Не верящий в пророчества Джон верил, что зачастую пророчества начинают работать на свое исполнение. Мало ли что привидится одному сумасшедшему, но когда большие массы народа начинают пророчества разносить, это приводит к заговорам, а вот в заговоры Джон очень даже верил. И верил в силу. Для него была совершенно ясна связь между интердикцией папы, недовольством баронов жесткостью его правления, и распространению пророчества.
Вернувшись в Лондон, король вызвал в столицу тех, в чьей верности у него были хорошие основания сомневаться, чтобы потребовать у них новые гарантии этой верности. Юстас де Весай и Роберт ФитцВалтер бежали из Англии, что дало Джону основания просто арестовать наиболее подозрительных из своих подданных. Король не сомневался также, что его духовенство во многом было виновато в распространении слухов и сплетен, поэтому произвел очередное кровопускание церковной кассе. Цистерцианцы выложили, например, 22000 фунтов. Остальные тоже дешево не отделались, причем король с издевательской иронией объявил все выплаты, которые он истребовал у церкви с самого начала своего правления, подарками доброй воли. Разумеется, церковь счастлива не была.
Одновременно Джон натянул поводья в отношении своей администрации. Он точно знал, где искать злоупотребления: в службе лесничества и там, где имеют дело с самой беззащитной частью населения – вдовами, сиротами, инвалидами. Администрация тоже счастлива не была.
Но вот Маршалл пытался наладить отношения с Джоном, и где-то между 1212 и 1213 годами в Рим отправился документ, заверенный всеми ирландскими магнатами, в котором они выражали свою печаль по поводу действий папы и поддержку Джону. Правда, те же магнаты душевно посоветовали королю помириться с папой, и тот их даже послушал, отправив в Рим новое посольство в ноябре 1212 года. Потому что лучшим способом подрезать крылья сплетням о пророчестве было красивое примирение со Святейшим Престолом.
К сожалению, в ход событий снова вмешалась большая политика на континенте. Филипп Французский, которому здорово связывали руки его альбигойцы, раздавил все движение при помощи Симона де Монфора. И теперь на континенте образовался симпатичный альянс папы Иннокентия, короля Филиппа и Фредерика Сицилийского, при помощи которого Святейший Престол надеялся избавиться и от Оттона Германского, и от Джона одним махом.
Зимой 1213-1213 гг Стефан Лэнгтон, вместе с епископами Или и Лондона, подали официальную жалобу на своего суверена папе. В январе 1213 года троица была уже при дворе Филиппа, с письмом от папы, в котором тот приказывал французскому королю, ради спасения его души, изгнать Джона из Англии. В награду за такое богоугодное дело, Филипп сам назначался королем Англии, с правом передачи короны своим потомкам. Вот так. Есть некоторые доказательства того, что папа пытался призвать остальных европейских правителей к чему-то вроде крестового похода против Англии, но, очевидно, встретил весьма холодную реакцию. Не потому, что те любили Джона, а потому, что не желали таскать каштаны из огня для Филиппа.
А вот Филиппу корона Англии очень даже не помешала бы. У него на руках был слишком воинственный и талантливый сын, принц Луи, которого было бы желательно пристроить на какой-нибудь престол раньше, чем он начнет строить козни против собственного папеньки. К моменту получения письма из Рима, французы вели переговоры с английскими баронами уже около года, выторговывая соглашения, на основании которых те приняли бы своим королем Луи. Письмо от папы было просто легальной отмашкой – давно согласованной. Сбор сил вторжения был назначен в Руане на 21 апреля 1213 года.
Трудно предположить, чтобы Джон был не в курсе готовящегося переворота. Во всяком случае, все английские корабли были собраны в Портсмут к 21 марта, и все шерифы созвали всех графов, баронов, рыцарей, фрименов в Дувр к Пасхе – с лошадьми, людьми, оружием, припасами.
Вообще, обращение короля Джона к своим подданным – это еще тот образчик эпистолярного жанра: "as they love us and themselves and all that is theirs, they be at Dover at the close of Easter next, well prepared with horses and arms and with all their might to defend our head, and their own heads, and the land of England. And let no man who can bear arms stay behind, on pain of culvertage and perpetual servitude ; and let each man follow his own lord; and let those who have no land and can carry arms come thither to take our pay." Джон очень хотел донести до англичан, что те защищают не только его, но свои головы и свои владения.
И они пришли. Они пришли так быстро и в таких количествах, что ушло некоторое время на организацию снабжения, которое не было готово к подобной скорости и подобной массовости. Похоже на то, что те лорды, которые тайно готовились предать Англию французам, были просто вынуждены сделать вид, что ничего подобного у них и на уме не было – иначе их растерзали бы собственные люди.
Джон не стал тратить время на то, чтобы расследовать с точностью, кто именно вел переговоры с Луи и Филиппом. Он точно знал, кто НЕ вел – Маршалл, старый боевой конь. Маршалл и Джон Норвичский пришли практически одновременно, приведя с собой серьезные силы. Что, как указывает не слишком расположенная к Джону историк Кейт Нордгейт, уже само по себе говорит о том, что Джон вел хорошую, грамотную политику в отношении Ирландии и Шотландии.
Впрочем, Джон планировал сделать все, чтобы эскадра Филиппа была разбита еще на подходе к Англии. Флот у него был больше, и этот флот совсем недавно неплохо потренировался в валлийском рейде.
Во времена короля Джона Святейший Престол в Риме еще находился вполне в силе и небезуспешно пытался играть королевскими коронами. Папа Иннокентий III был к тому же игроком сильным, и вовсю пользовался тем, что его пост дает ему возможность менять правила игры по ходу. Например, еще в мае 1202 года он взял, да и выпустил декрет, два параграфа которого обещали веселые времена европейским монархам. Декрет назывался "Corpus Juris Canonici", и был, в основном, нацелен на выборы Императора Священной Римской Империи, но был вполне применим и в других ситуациях.
Кратко говоря, Святейший Престол брал на себя заботу расследовать и решать, является ли избранный король достойным своих регалий. Если папа оставался королем недоволен, он требовал перевыборов, или назначал другого короля защитником своей точки зрения. Делом такого "Защитника Веры" было свергнуть неудобного короля силой.
В наши времена в это трудно поверить, но всю свою практически безграничную на тот момент власть Святейший Престол действительно направлял на создание баланса расстановки сил в Европе. Трудно сказать, чем руководствовался Иннокентий, давая Филиппу отмашку на завоевание Англии. Суперсильная Франция ему нужна не была, особенно с таким хитромудрым королем во главе. Возможно, Иннокентия подвело то, что обычно подводит тех, кто принимает решения вдали от театра действий. Возможно, Иннокентий услышал то, что хотел услышать: что король Джон всеми ненавидим и не имеет в королевстве никакой поддержки.
Поскольку реальность показала то, что показала, Иннокентий решил с Джоном договориться. И вот когда французский флот был уже готов сняться с якоря, папа неожиданно запретил французам дальнейшее продвижение. В Дувр отправилась пара тамплиеров, которым была дана аудиенция 13 мая, и через два дня состоялась еще одна встреча – в доме тамплиеров около Дувра.
Примирение состоялось, и Джон ввел присутствующих в состояние легкого шока, прибавив от себя лично, что обязательно персонально поклянется папе в своей искренней преданности, когда и если у него будет такая возможность. А пока, в знак доброй воли, он предлагает Святейшему престолу годовую выплату в тысячу марок – 700 за Англию и 300 за Ирландию. Надо сказать, что в тот момент и позже, уже во время баронских войн, само по себе решение Джона не вызвало ни малейшего протеста и не было воспринято "унижением нации". Про унижение нации заговорили намного, намного позже – с подачи монаха Матвея Парижского, начавшего писать свои летописи только с 1240 года.
Этот же Матвей утверждал также, что Джон посылал делегацию к эмиру Марокко с предложением союза. Монах запутался в датах, и позже д-р Линдгард доказал, что такое посольство не посылалось. Но все, что известно о более, чем гибком уме Джона, вполне допускает, что он мог втихаря договариваться в 1212 году и с марокканцами, готовясь к войне, как минимум, с Филиппом Французским.
Современники Джона восприняли мир с папой Иннокентием более, чем позитивно: "by this act provided prudently both for himself and for his people; for matters were in such a strait, and so great was the fear on all sides, that there was no more ready way of evading the imminent peril perhaps no other way at all. For when once he had put himself under Apostolical protection, and made his realms a part of the patrimony of S. Peter, there was not in the Roman world a sovereign who durst attack him, or invade them", - пишет хронист из Барнуэлла.
Чтобы полностью оценить характер короля Джона, здесь надо вспомнить о "пророке" Питере из Вэйкфилда. Надо сказать, интерес был довольно сильным: переживет король день 23 мая или нет? Джон велел поставить свою палатку в открытом поле, и пригласил всех, кто только желает, присоединиться к празднику. День пришел и прошел очень весело. "Не считается", - заявили некоторые. Джон короновался 27 мая, и именно этот день должен был стать решающим. Джон продолжал веселье, тем более разделяемое его баронами, что теперь все их тайные договоры с королем Филиппом оказались не нужными.
Когда гром небесный не разразил Джона и 27 мая, кое до кого дошло: а ведь Джон сам выполнил предсказание – и на свой лад. Своим неожиданным обещанием оммажа папе и предложением платить Святейшему Престолу, Джон как бы действительно "перестал быть королем", виртуально положив свою корону к ногам папы, и получив ее назад.
В общем, единственным пострадавшим от своего пророчества был сам пророк: 28 мая 1213 года его повесили, и никто не помянул его добрым словом.
Остались довольны и те, кто хотел повоевать. Взбешенный Филипп решил наказать Фландрию за то, что граф Ферранд не пожелал присоединиться к его силам вторжения. Ферранд попросил у Джона помощи, и тот немедленно выслал 500 судов под командованием графа Салсбери. Это было 28 мая, и встречный ветер задерживал флотилию до 30 мая. Когда перед эскадрой англичан раскинулся рейд, он был буквально забит судами французов. Судами, которые никто не охранял. В результате, 300 вражеских судов, набитых провиантом всякого рода, были отправлены в качестве приза в Англию, сотня разгружена и сожжена. А Салсбери еще и начал воевать с французской армией. Правда, Филипп его отогнал, но граф свой приз увел, а французский король был в такой ярости, что сам сжег остатки собственного флота – или так говорят, во всяком случае.
Май 1213 года выдался, таким образом, чрезвычайно хлопотным и для Святейшего Престола, и для короля Джона, и для короля Филиппа.
Как показали дальнейшие события, примирение с Римом ничего не изменило в главной проблеме короля Джона. Его бароны готовы были пить и есть за его счет, были вынуждены выступить с ним единым фронтом перед угрозой вторжения, но во Францию отправиться с ним отказались – под глупейшим предлогом, что с короля еще не снято отлучение от церкви. Отлучение снято, конечно, было – папским легатом лично. Но, поскольку наложивший отлучение архиепископ Стефан был уже на пути в Англию, Джон решил не вредничать. Ему и самому было интересно, какую отговорку придумают его бароны после прибытия Стефана.
Архиепископ Стефан прибыл в июле, и Джон встретил его в Винчестере, устроив истинный, грандиозный спектакль с припаданием к ногам, просветленными слезами и прочими атрибутами прощения и раскаяния, которые зрители ожидали. И заодно, под соусом общего примирения с духовенством, собрал на начало августа в Сент-Олбани представителей со всей Англии в очередной раз перетрясти законы и напомнить подданным и администрации, что если им дорога жизнь, они не будут заниматься коррупцией и всякого рода вымогательствами.
Теперь, когда все формальности были соблюдены, и сопровождение короля в походе не ввергало более души его баронов в опасность, Джон отправился на побережье Дорсета и стал ждать. План был прежним – отплыть в Пуату. Армия была, деньги были, припасы были. Но вместо Франции, ему пришлось двинуться с армией наемников против собственного севера. Его бароны заявили, что ничего ему не должны, и вообще им надоели его походы. Рыцари баронов поддержали: они сидят около короля уже месяц, и ежели он им вот прямо сейчас не заплатит, они уйдут по домам.
Ни один король просто не мог позволить, чтобы его подданные вели себя по отношению к нему так небрежно. Высадившись в Корфе 9 августа, он был в Винчестере 16 августа, в Валлингфорде 25.08 и в Нортхемптоне 28 августа. Здесь его и нагнал архиепископ Стефан с запрещением двигаться вперед. По мнению архиепископа, король не имел права воевать против своих подданных.
Джон был в скверном настроении, и высказал совершенно прямо, куда архиепископ Кентерберийский может убираться со своими глупостями. А он, король, в его советах не нуждается. Архиепископ взревел, что еще одно слово – и он отлучит от церкви не только короля, но и любого, кто за ним последует.
Пришлось Джону ограничиться вызовом своих баронов на суд – и, наверное, к лучшему, потому что во время карательных экспедиций страдают, разумеется, совсем не те, кто их спровоцировал. Весь конец года ушел на различные церемонии примирения. Интересно, что осенью 1213 года Джон, первым из королей, пригласил в совет не только баронов и рыцарей, но и фрименов – прообраз будущего парламента, хотя тогда Джон об этом институте еще и не знал. Сам додумался, как можно вывести страну из патовой ситуации, когда король и знать не могут работать вместе.
И вот, 1 февраля 1214 года Джон, его королева, его сын Ричард и племянница Элеанор Бретонская отплыли во Францию. Судя по его отчетам в Англию и по французским хроникам того времени, прогресс Джона был чем-то невиданным. Он был настолько мобилен, что Филипп не мог понять, как реагировать. Следовать – бессмысленно, предугадать и пересечься – невозможно. По сути, это скорее напоминало рейд Джона к Парижу, еще во времена Ричарда, чем основательное и неторопливое продвижение феодальной армии.
О том, чего именно Джон хотел этой вылазкой добиться, никто понять не мог. Возможно, ему хотелось размяться и попортить кровь любимому врагу. Возможно, он просто маскировал попытку помириться, под общий шум и гам, с Лузиньянами. И ему это удалось! В общем, 17 июня Джон был снова в Ангере. Победителем.
Но, по-видимому, этому королю было просто на роду написано вечно оказываться жертвой предательства. На этот раз какая-то муха укусила Альмерика Туарского, который громко и гнусно поссорился с Джоном, чтобы получить возможность гордо удалиться и не принять участие в объявленной уже битве с принцем Луи. Бароны Пуату тоже заявили, что в открытом поле они сражаться не будут. Джону пришлось отступить на южную сторону Луары.
Тут-то и выяснилось, почему Джон уже пять месяцев мотался как заведенный между Луарой и Дордонью. Пока он отвлекал французского короля и принца, во Фландрии собиралась огромная армия. Англичан привел граф Салсбери (Уильям Лонгспи, сводный брат Джона по отцу). Фламандцами командовал Хью де Бове, наемник, служивший Джону и теперь вернувшийся на родину. Графы Реджинальд Булонский и Уильям Голландский привели помощь Ферранду. Сам император Оттон в какой-то момент присоединился к войску – правда, как "частное лицо", только с небольшой группой рыцарей.
Перед Филиппом стояла задача каким-то образом сдержать эту армию, которая уже начала проникновение в его королевство. Он знал, что его сил недостаточно, но он не мог отвлечь и принца Луи, который сторожил армию Джона. Если на месте Филиппа был менее искушенный в битвах король, его ждало бы сокрушительное поражение. Филипп, тем не менее, сумел поднять под оружие практически всех, способных его носить – ведь речь уже шла о защите отечества. И... он победил. Это была битва при Бувине. Хью де Бове бежал, Оттон бежал, Салсбери попал в плен, в плен попали граф Фландрский и Булонский. Великолепный план Джона закончился ничем. Но лично его армия продолжала держаться и против объединенных армий Филиппа и Луи.
Неизвестно, чем бы все это кончилось, но папа Иннокентий, хлопотавший относительно очередного крестового похода, просто приказал обоим королям их войну прекратить. Обобщая, обеим сторонам оставили то, что они завоевали, и тех, кого они взяли в плен. Бретонский придворный оставил дошедшее до наших дней замечание, что Филипп, если бы не его набожность и послушание слову папы, мог бы в мгновение ока покончить с Джоном навсегда, если бы захотел – такие огромные силы были у него под рукой. Все, что известно о Филиппе, заставляет заподозрить, что избыточной набожностью он вовсе не страдал. Если он предпочел папе подчиниться, это практически означает, что Джон легкой добычей не был – даже при том, что бароны Пуату его практически предали.
Не сказать также, чтобы поход Джона во Францию был фиаско. Отнюдь. Все, что было нужно и возможно сделать, было сделано. С Пасхи 1215 года должен был начаться пятилетний мир с Францией, практически блокирующий все поползновения Филиппа продолжить округлять свои владения за счет земель Ангевинов.

(mirrinminttu)

X-posted at http://jaerraeth.dreamwidth.org/421525.html
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Поле, русское поле...

    Работаю учителем английского. Выполняли задание: нужно было распределить слова по временам года. Дети не смогли определиться со словом "сухо": летом…

  • Интересноположительное

    Помню, была беременной, заботливый муж старался и все за меня делал. И вот как-то ночью захотелось в туалет, выползла из-под руки мужа, он…

  • Кошачье раздумчивое

    - Как зовут вашего кота? - Георгий Викторович. - А по-другому не могли назвать? - А по-другому он не отзывается. === Работала продавцом в магазине…

Comments for this post were disabled by the author