Kail Itorr (jaerraeth) wrote,
Kail Itorr
jaerraeth

Category:

Проклятие Ангевинов-3

То, что называется "бунтом принца Джона" у историков прошлого практически никак не объяснено. У историков современности, которых я спешно полистала, объяснено так, что лучше бы и не объясняли: от составления психологического портрета Джона с точки зрения современного нам психоанализа до ссылок на некрасивые действия его современников (типа, продукт своего времени). Все более или менее приходят к выводу, что действия Джона в 1193 году имели какой-то смысл. Прекрасно. Непонятно только какой, а тщательно рассмотреть по месяцам хронологию событий никто, кажется, не догадался. Пока. Хотя именно она может объяснить, с какого перепуга Джон якобы решил узурпировать корону своего брата. И решил ли?
Ричард был коронованным королем, что означало, что его подданные как в Англии, так и во Франции, принесли ему свои клятвы верности, что большая часть ноблей получила из его рук земли и титулы (или подтверждения на земли и титулы), и что абсолютно вся администрация, от юстициариев до местных шерифов, была назначена именно им и подчинялась, в высшей инстанции, именно ему. И как в таких условиях кто-то мог "узурпировать" корону правящего короля? Как минимум, для этого надо было лишить короля его королевского статуса. Без этого – никак.
Технически, возможность снять корону с одной головы и возложить ее на другую была, но только в том случае, когда большинство пэров и сэров королевства приняли бы это решение на общем заседании. Длительный процесс, сопряженный с неизбежными вооруженными протестами недовольных, бесконечными прениями и перебранками.
И уж Джон-то прекрасно был в курсе того, как такие дела решаются. Даже его братцы, воюющие с отцом, не замахивались на корону живого короля.
Поскольку беспорядки в Англии начались после того, как Джон вернулся из Франции, логично предположить, что в конце января 1193 года принц Джон был свято уверен в том, что Ричард где-то сгинул навсегда. Не вижу причины обвинять и Филиппа Французского в особом коварстве на тот момент. Напомню, что договор между Филиппом и Джоном подписывал представитель Филиппа, а не сам король Франции, так что в январе 1193 года Джон Филиппа и в глаза не видел.
Знаменитую записку от Филиппа "Берегись, дьявол сорвался с привязи" Джон получил в июле 1193 года. Слова в этой лаконичной записке драматичны, но их смысл просто в том, что между римским императором и представителями англичан был подписан, наконец, договор, на каких условиях тот отпустит Ричарда: 150000 марок серебром, из которых 70000 должны быть уплачены прежде, чем Ричард сможет покинуть замок, где его держали под стражей.
Похоже на то, что до конца марта 1193 года о судьбе Ричарда действительно никто ничего не знал. Во всяком случае, переписка между Леопольдом Австрийским, Генрихом Германским и Филиппом Французским оставалась междусобойчиком ровно до того дня в 28.03.1193, когда Ричард Английский во плоти предстал перед судом в Шпайере. Утечки информации были, конечно, но у Генриха Германского была определенная репутация политика, склонного действовать по принципу "нет человека – нет проблемы" (он был довольно жуткой личностью), а Филиппу Французскому мог поверить только уж очень наивный человек.
То есть, мы имеем январь–март 1193 года тем периодом, когда Англия и владения Ангевинов во Франции оказались совершенно бесхозными. Король был или, предположительно, мертв, или в заключении с возможно летальными последствиями (содержали-то его по-королевски, но опасность положения на роли пленника всегда была рядом). Управление (нестройное) осуществлялось еще юстициарием де Контесизом, и Алиенора Аквитанская продолжала мутить воды английской политики, духовные пастыри скандалили друг с другом по вопросам кто главнее (с архиепископом Йоркским, Джеффри Плантагенетом, в первых рядах).
Так что все действия Джона в начале 1193 года получают лично от меня индульгенцию. Речь не шла о попытке узурпации, речь шла о попытке утвердить себя в праве на то, что Джону было торжественно обещано и лордами, и Алиенорой, и администрацией: если что-то случится с Ричардом, он становится королем. Со всей вытекающей из этого ответственностью.
Имел ли он право заключать договор с Францией в январе 1193? Технически – нет. Никто его на это не уполномочивал. Но в условиях, когда французские пограничные крепости были укреплены, французский флот крейсировал в проливе, а правительство не управляло страной, а грызлось между собой, действия Джона выглядят более чем оправданными. Кто-то должен был взять вожжи в свои руки. Тем более, что в 1192 году Алиенора не выпустила сына из Англии на переговоры. И теперь всё пришлось делать очень быстро.
Удивляет, скорее, то, насколько заключенный договор был выгоден для Джона. Джона можно упрекнуть разве в том, что он открыл ворота Филиппу для завоевания Нормандии. Но будет уместным упомянуть, что Нормандия ненавидела Ангевинов, чья власть там держалась исключительно на силе оружия гарнизонов замков и крепостей. Уместным будет вспомнить и то, что сам Ричард обещал в свое время Филиппу Нормандию за помощь в восстании против отца. Обещание никогда не было выполнено.
Тем не менее, то, что Джон и Филипп Французский были готовы заплатить римскому императору за то, чтобы он не выпускал Ричарда – правда. Это произошло в период между началом апреля и началом июля 1193 года. Почему-то для них был важен определенный срок, именно об этом шла речь. Чтобы Ричарда подержали под замком до конца сентября 1194 года, не более того, за симпатичную сумму, равной той доле выкупа, которая была нужна для освобождения Ричарда. Высокая цена за семь месяцев, не так ли? Практически по 10000 марок в месяц.
Ричарда же выпустили в начале февраля 1194 года, потому что деньги были для Генриха Германского только приятным бонусом, а не самоцелью. Целью римского императора была Сицилия и все та же клятая политика в отношении иерусалимского престола. Престола-то уже не было, но политика оставалась и требовала жертв. Император просто использовал Ричарда заложником в интересах своей политики. Как только он подписал в Италии те договоры, которые были ему нужны, Ричард мог отправляться на все четыре стороны.
Итак, в событиях 1193 года остаются две временные "прорехи", во время которых действия Джона требуют объяснения. Период с начала февраля до конца марта, когда у Джона были какие-то заморочки в Англии, и период с начала апреля до середины июля, когда Джон покинул Англию. Было бы также неплохо разобраться, чем занимался принц в период между прибытием во Францию и примирением с братом в мае 1194 года. Слова Ричарда, сказанные во время их встречи, "ты просто ребенок, Джон, и за тобой плохо присматривали" звучат достаточно странно, если их принять буквально (Джону было 27 лет), но вряд ли он имел в виду возраст брата.
Принц Джон вернулся в Англию где-то в самом конце января – начале февраля 1193 года. В уверенности, что его брат погиб или навсегда сгинул, схваченный по пути домой одним из нажитых им врагов. Теперь перед Джоном встала задача взять то, что было ему обещано многократно. И в 1191 году, когда англичане выпнули прочь де Лонгчампа, и в 1192 году, когда пэры и сэры Англии, и даже Алиенора Аквитанская – все поклялись в том, что Джон станет королем, если Ричард умрет.
Совсем уж наивным Джон не был, невзирая на явную тенденцию верить букве заключенных договоров и принесенных клятв, которая была свойственна ему до 1194 года. Он понимал, что если он появится просто с текстом заключенного договора и заявлением, что Ричард умер, последствия для него могут быть самые неожиданные, вплоть до обвинения в государственной измене и заключения.
Поэтому он вернулся из Франции с некоторым числом наемников, и, очевидно, по дороге где-то пересекся с вождями Уэлльса, потому что в его небольшом войске были валлийцы. Этими силами, верными лично ему и никак не связанными с английской политикой и сложным переплетением выгод, симпатий, антипатий, должностных обязанностей и вассальных зависимостей, Джон укрепил свои замки Виндзор и Валлингфорд. И только после этого отправился к правительству со своими требованиями.
Как он и ожидал, правительство не встретило его с распростертыми объятиями. По сути дела, правительство просто должно было верить в то, что Ричард жив, потому что к концу 1192 – началу 1193 года в администрации страны если и не царил полный хаос, то положение было в любом смысле далеким от норм хорошего управления.
Одной из осей напряжения были отношения между Джеффри Плантагенетом, архиепископом Йоркским, и Хью де Пьюйсетом, епископом Дарема и одним из назначенных еще Ричардом юстициариев. Возможно, назначение епископа Хью юстициарием не было разумным действием, как указывали авторы хроник тех лет, но Хью де Пьюйсет был в состоянии заплатить Ричарду, как заплатил и де Лонгчамп. Сначала Хью купил себе должность шерифа Нортумбрии, а потом "купил" и всё графство Нортумбрия – деньги у него были, даже такая астрономическая сумма как 3000 фунтов. Потому что де Пьюйсет, норманн и лорд из Северной Франции, был достаточно близким родственником королей. Точнее, его дедушкой по материнской линии (через Аделу) был сам Вильгельм Завоеватель. Разумеется, амбиции и чувство собственного величия у него были соответственные.
С де Лонгчампом епископ Хью рассорился практически сразу после того, как Ричард отчалил от берегов туманного Альбиона. Рассорились юстициарии так плотно, что король прислал с континента оригинальное распоряжение: де Пьюйсет отвечает за Англию от реки Хамбер к северу, а де Лонгчамп – к югу. Мера не помогла, и де Лонгчамп своего соперника с должности практически выжил. Просто арестовал, обвинив в превышении полномочий. Потом выпустил, но взял заложником одного из сыновей де Пьюйсета и отобрал у епископа Хью всё, на что только смог наложить руку.
Так что кампания против Лонгчампа, предпринятая принцем Джоном и присланным Ричардом де Контесизом, стала для де Пьюйсета просто манной небесной. Его враг был изгнан, а он снова на вершине власти. Не меньшей манной действия де Контесиза с Джоном стали и для Джеффри Плантагенета, которого энергичные действия принца скорее всего спасли от смерти.
Хотелось бы сказать "и стали они жить-поживать", но эти норманны ухитрялись расскандалиться по любому поводу.
Лонгчамп еще тайком пробирался в Дувр, а Джеффри Плантагенет еще не занял свой архиепископский трон, как уже обвинил де Пьюйсета в том, что тот слишком уж свободно распоряжается с доходами от йоркской епархии. Джеффри вызвал Хью держать ответ перед синодом, но тот на синод не явился, а отправил жалобу папе в Рим. На Джеффри. За это в декабре 1191 года Джеффри отлучил Хью от церкви. Я уже говорила, что в те времена отлучения летали туда и сюда как стая перепуганных ворон?
В марте 1192 года в дело вмешалась прибывшая в Англию месяцем раньше Алиенора. Очевидно, Джеффри, никогда не ходивший у нее в любимчиках, обозлился еще больше, особенно тогда, когда де Пьюйсет потребовал признать публично, что отлучение было наложено неправильно. В общем, снова была послана жалоба в Рим. Рим подтвердил, что епископ Дарема должен подчиниться архиепископу Йорка, и в октябрю 1192 года дело было кое-как решено. Но тут пропал Ричард, и все снова смешалось в королевстве английском.
В этой атмосфере взаимных претензий появление Джона, самочинно заключившего договор с Филиппом Французским и требовавшим признания себя королем, стало желанным фактором, который смог объединить всех врагов. Де Контесиз, старавшийся держаться от английских склок в стороне, вспомнил, что управление страной возложено, вообще-то, на него, и созвал в конце февраля 1193 года пэров и сэров королевства в Оксфорд. Очевидно, именно там Джон изложил свои требования, и услышал в ответ обвинения в попытках узурпации и дружную клятву присутствующих в верности Ричарду.
Надо сказать, что сэры и пэры были совершенно правы. Пока доказательств смерти Ричарда не было, но были слухи о том, что он вполне жив и даже в относительной безопасности. Слухи эти, очевидно, были переданы именно из канцелярии Филиппа Французского: сын епископа Дарема, Хью, служил у Филиппа Французского, в какой-то момент даже канцлером, хотя не могу сказать, когда именно. И чего стоило епископу продвинуть на такой пост своего бастарда – понятно. У Хью де Пьюйсета были приличные связи в ближнем кругу короля Франции, что не удивляет, если помнить о его происхождении. То есть, собрание в Оксфорде имело основательную уверенность в том, что Ричард жив, хотя, по-видимому, никто еще не знал, до конца марта, где он находится и получит ли он свободу.
Более того, каким бы ни был король, оскорбление, ему нанесенное – это оскорбление национальной гордости, чести нации. А уж если речь идет о короле-крестоносце... Даже если у Джона была сильная поддержка, никто не посмел высказать ее вслух. И бедный принц, среагировавший слишком энергично, оказался в роли национального пугала. Оскорбленный в лучших чувствах, раздосадованный и, пожалуй, изрядно напуганный, он удалился в укрепленный Виндзор.
Март и апрель прошли ни шатко, ни валко. Норгейт пишет, что в марте Филипп хотел предпринять попытку десанта в Англию, но нашел побережье хорошо укрепленным. Кроме Норгейт, никто о десанте не упоминает. Валлийцы, которых Джон разместил в Виндзоре, пограбили местность между крепостью и Кингстоном. А де Контесиз приказал осадить замки принца Джона. Тикхилл осаждали в трогательном согласии де Пьюйсет и Джеффри Плантагенет. Наверное, они считали свои действия правильными, или просто действовали по приказу, которого не могли ослушаться. Ведь где-то за их спинами маячила неутомимая старушка Алиенора. Вот, собственно, и весь "бунт принца Джона" той весной.
Точку в патовой ситуации поставил не кто иной, как человек, поставивший точку в Третьем крестовом: епископ Салсбери, Хьюберт Валтер. Он прибыл прямо из Германии, имел там встречу с королем, и, похоже, получил довольно четкие инструкции. Ситуацию с осадой замков Джона он разрулил так, чтобы каждой стороне удалось сохранить лицо. Джону были оставлены Тикхилл и Ноттингем, а Виндзор и Валлинфорд и Пик отдали изначально жаждавшей их Алиеноре – с условием, что та вернет их Джону, если Ричард не появится в Англии... до конца сентября. Норгейт не уточняет, сентября какого года, но совпадение уж слишком велико для того, чтобы быть совпадением. Речь, думаю, шла именно о сентябре 1194 года, потому что предположить, что заключить с Генрихом Германским договор о сумме выкупа и собрать эту сумму за оставшиеся четыре месяца, было бы нереально.
Хьюбет Валтер своими действиями признал то, что упорно не хотела признать Алиенора: Джон стал в Англии фактической силой, без помощи которой выручить Ричарда было бы весьма проблематично.
Что бы Джон ни думал о решении Хьюберта Валтера, он поклялся участвовать в сборе денег для выкупа брата, и издал письменный указ в своих владениях, чтобы деньги начали собирать. Учитывая, что Валтер явился в Англию в конце апреля, и что ему понадобилось некоторое время для того, чтобы разрулить ситуацию, указ был, очевидно, выпущен где-то в конце мая.
Кейт Норгейт обвиняет Джона в том, что он больше ничего не сделал, чтобы помочь Ричарду, но что именно он мог сделать, кроме как отдать письменный приказ администрации своих владений? Разве что начать лично объезжать территории. Возможно, он и начал – ведь письмо Филиппа застало его в Ноттингеме. Во всяком случае, он не стал вставлять палки в колеса Валтеру. А вот его сводный брат, так рьяно взявшийся пару месяцев назад защищать права Ричарда, с Хьюбертом Валтером рассорился.
Вряд ли Джеффри имел что-то против возвращения Ричарда, и, сам будучи военным, он знал, что требование о выкупе последует, причем – о выкупе значительном. Но случилось так, что Ричард в письме Алиеноре, которое привез Валтер, написал, что назначает Валтера архиепископом Кентерберийским.
На самом деле, он был невправе это сделать, но ведь и Джеффри стал архиепископом Йоркским благодаря силовому решению отца. Хочу напомнить, что Джеффри в свое время прочили даже на иерусалимский престол, так что осознание своего статуса у него было чрезвычайно развито. Он впервые назвал себя "primate of England" (главой английской церкви), а статус архиепископа Кентерберийского звучал как "primate of all England" (глава церкви всей Англии).
Хьюберт Валтер заявился в йоркскую епархию с епископальным крестом, который несли впереди него. Это означало, что "я – главный". В ответ Джеффри Плантагенет заявился в кентерберийскую епархию с аналогичной пышностью. Валтер, воспользовавшийся неприязнью тогдашнего папы к Джеффри, отобрал у архиепископа Йоркского часть приходов, основально смешав этим иерархию епископата. Джеффри, в ответ, намертво ухватился за казну епископата, большую часть которой Валтер требовал отдать в собираемый за Ричарда выкуп. Но тут уже встали на дыбы другие духовные отцы, представители все тех же Пьюйсетов и Маршаллов. И снова начались полеты отлучений от церкви и жалобы на отлучения. Тут не до выкупа.
Возвращаясь к Джону. В его владения входили графства Дорсет, Ноттингем, Сомерсет, Дерби, Девон и Корнуолл, Ланкастер и Глочестер, и в придачу, он всегда был формально лордом Ирландии. Пусть большую часть замков, контролирующих эти территории, Ричард оставил за собой – у Джона тоже их было некоторое количество. У Джона был свой двор, свой канцлер – как и у любого крупного магната. И все-таки, весь этот пышный антураж не мог скрыть прутьев золотой клетки.
У Джона была молодая, красивая жена, которую он мог видеть только на людях. У него были графства, но не военная власть над этими графствами. Он был некоронованным королем в отсутствии брата – но у него не было никакого официального статуса. Брат относился к нему, как к недорослю. Матушка... Матушка ни для кого не оставила непонятным, кого из оставшихся у нее сыновей она любит.
Как только Джон узнал, что о сумме выкупа (который был уже в некоторой мере собран) заключен договор и о некоторых деталях этого договора, которые практически никогда не упоминаются, он оставил Англию. Как он думал – навсегда. Ведь в письме Филиппа было не только знаменитое предупреждение о дьяволе, сорвавшемся с привязи, там были детали заключенного договора. Выходило, что в Англии принцу делать больше было нечего.
Потому что договором, который Ричард заключил с Генрихом Германским, король Англию если и не продал, то заложил. По договору, Англия становилась феодом германского императора, и Ричард принес Генриху вассальную клятву.
Как широко это было известно? Знали присутствующие: Алиенора Аквитанская, де Контесиз и непотопляемый де Лонгчамп. И из присутствующих только де Контесиз полагал, что король выполнит все взятые обязательства. После того, как за Ричарда заплатят 70000, он останется при дворе императора заложником того, что остальные условия будут выполнены тоже. И ему придется выкупать самого себя за 10000, потому что король, попав в Англию, благополучно отмахнулся от выкрученных у него обязательств. А может быть и так, что де Контесиз точно знал, что будет, но не посмел отказаться – и правильно сделал, потому что родич епископа Ковентри, сэр Роберт Брито (очевидно, бывший в сопровождении высоких особ), отказался, и за это Ричард позднее бросил его в тюрьму и велел уморить голодом.
Надо сказать, что в канцлерах у Джона был очень своеобразный человек, Хью Нонан, епископ Ковентри. Более дипломат чем епископ, Нонан служил еще отцу Джона, и служил хорошо. Покойный король Генри был сам отнюдь не простаком, и если уж он благоволил к Нонану, то имел для этого какие-то причины. Очень возможно, что именно Нонан подсказал Джону следующий ход: отъезд во Францию, союз с Филиппом, подкрепленный браком с сестрой короля (все той же Элис, на которой не согласился жениться Ричард), и завоевание французских владений Ричарда при помощи Филиппа.
Следующий акт этой драмы был довольно интересен. Ричард мог не принимать всерьез младшего брата, но он очень хорошо знал Филиппа Французского, и поэтому отправил кое-как слепленную делегацию ко двору французского короля "заключить какой-нибудь мир", как он выразился. Они и заключили. Признали за Филиппом право на все, что он успел завоевать в Нормандии, признали договор между Филиппом и Джоном (!), и даже щедро отвалили Филиппу 20000 марок. Денег у них, конечно, не было, но взамен Филипп получил четыре ангевинских замка.
Ради чего это все? Да просто ради денег, которые Джон должен был собрать для Ричарда. Вот буквальный текст договора, переведенный на современный английский: "Touching Count John thus shall it be: If the men of the king of England can prove in the court of the king of France that the same John has sworn, and given a written promise, to furnish money for the English king's ransom, he, John, shall be held bound to pay it; and he shall hold all his lands, on both sides of the sea, as freely as he held them before his brother the king of England set out on his journey over sea; only he shall be free from the oath which he then swore of not setting foot in England; and of this the English king shall give him security by himself, and by the barons and prelates of his realm, and by the king of France. If, however, Count John shall choose to deny that those letters are his, or that he swore to do that thing, the English king's men shall prove sufficiently, by fitting witnesses, in the French king's court, that he did swear to procure money for the English king's ransom. And if it shall be proved, as hath been said, that he did swear to do this, or if he shall fail to meet the charge, the king of France shall not concern himself with Count John, if he should choose to accept peace for his lands aforesaid."
Старая мантра: или деньги, или изгнание. Джон, впрочем, и не думал отказываться платить. Он подтвердил свои обязательства, принес официальную клятву верности Ричарду, и взамен получил от короля права снова вступить во владение всеми своими замками. Но тут что-то дало в системе сбой, и замки Джону не вернули. Скорее всего, этим "чем-то" была Алиенора. Новое оскорбление для Джона, уже достаточно доведенного до ручки. Филипп, наверное, очень смеялся в душе, отдавая Джону в виде утешения два замка в Нормандии – из тех четырех, которые по договору передали ему англичане!
А в Англии правительство, под твердым руководством Алиеноры, объявило Джона изменником и отобрало все его земли. С этого момента Джону не оставалось ничего другого, как только держаться за Филиппа. Он послал контингентам своих замков приказ оборону укреплять и никому ничего не сдавать. И все-таки он не переметнулся на сторону врага окончательно. Очевидно, немного наивный принц все еще верил договорам и обещаниям, потому что все, чего он хотел – это задержать Ричарда в Германии до конца сентября 1194 года, когда, по обещанию короля, замки, отобранные у Джона его любящей матушкой, должны были быть ему возвращены.
Если бы он только знал, что император хладнокровно покажет это предложение Ричарду. Для Генриха Германского иметь Ричарда в вассалах было выгоднее, чем рядиться с Филиппом. Генрих имел амбиции объединить под своей рукой всю Европу, и прекрасно знал, что выпущенный на свободу Ричард немедленно начнет воевать с Филиппом, а вот договор с Филиппом чреват в недалеком будущем войной между Францией и Империей.
Как показало время, император был совершенно прав, хотя кое в чем и просчитался. Ричард был отпущен на свободу 4 февраля 1194 года, и по прибытии в Англию 25 марта просто-напросто короновался второй раз. Очевидно, какая-то закавыка средневековых обычаев освободила его этим от вассальной клятвы императору. Или Ричард просто предпочел так думать.
А пока Ричард добирался до своего королевства, страна готовилась встречать своего героя. Лонгчамп осадил Тикхилл, графы Феррас, Хантингтон и Честер осадили Ноттингем (Феррас пытался получить свое, потому что именно он, до отбытия в крестовый поход, был главным шерифом Ноттингема), а сам Валтер осадил Мальборо Кастл – то есть, замки Джона хотели бы преподнести Ричарду на золотом блюде вместе с хлебом-солью (или чем там в те времена встречали королей). Брат Хьюберта Валтера, Теобальд, быстренько взял замок Джона в Ланкастере.
В общем-то, сам тот факт, что Тинкхилл и Ноттингем сдались сразу, как только убедились, что король действительно вернулся, доказывает, что Джон не пытался бунтовать именно против Ричарда. Король вернулся 13 марта, и 28 марта все королевство было в его полном распоряжении. 31 марта Ричард собрал совет в Ноттингеме, и потребовал, чтобы Джон явился лично или послал своего представителя ответить на все обвинения, против него выдвинутые. На это ему было дано 40 дней. Очевидно, то ли Джон понятия не имел, в чем именно ему надо оправдываться, то ли, как раз, имел – узнав, что Ричард в курсе его и Филиппа альтернативного предложения императору, но до 10 мая он никак на требование брата не отреагировал.
Так что 12 мая Ричард отправился на континент. За все про все визит долгожданного короля, выкупленного на английские деньги, занял два месяца. Больше англичане Ричарда не видели. По сути, король оставил править Англией Хьюберта Валтера, старшего юстициария и епископа Кентерберийского, дав ему карт-бланш. Тот был волен делать все, что считает нужным, лишь бы деньги слал.
Высадился Ричард в Барфлёр, оттуда махнул на Кан, и помчался освобождать из осады Вернёй, по дороге задержавшись только в Лизьё, чтобы пообщаться со своим вице-канцлером. Вот там и произошла встреча Джона и Ричарда.
Ричард был обворожителен, пряча за братскими словами довольно злой укол. Он мог показывать себя всепрощающим старшим братом: все доходы от владений Джона теперь шли ему, на его нужды. И он прекрасно знал, что нет у Джона другого выхода, как только стиснуть зубы, проглотив оскорбление, и сражаться рядом с Ричардом за интересы Ричарда. Потому что теперь интересы Ричарда стали интересами Джона.
Ричард снова был королем в своем королевстве, причем королем без естественного наследника. Они оба знали, что Джон унаследует корону. Но до этого момента были еще годы, и Джону пришлось усвоить некоторые уроки. Главным из которых было то, что кто силен, тот и прав, и никакие обещания и договоры не защитят слабого.
Джон быстро показал, что он может быть таким же сильным, беспринципным и коварным, как и его брат. И таким же отважным. Ричард отправился осаждать Бомон-ле-Роже, а Джон – освобождать Эврё. Эврё Джон освободил за сутки, но было это коварством или отвагой – неизвестно. Одни записи говорят, что он осадил крепость и взял ее, другие – что его в крепость впустили, не зная, что он успел примириться с Ричардом. Потом были другие осады и победы, поражения и маневры, и даже отчаянный рейд в 80 км от Парижа. К сентябрю 1195 года Джон снова стал независимым человеком. Ричард вернул ему графство Мортен во Франции, Ай и Глочестер в Англии (без пресловутых замков), и дал в виде компенсации за потерянные в Англии доходы 8000 ангевинских фунтов годовых.
Семейная идиллия была разбита Филиппом Французским в 1199 году, в середине марта. Он сообщил Ричарду, что Джон делает ему авансы, недовольный слишком скудным содержанием, и Ричард предпочел поверить врагу, нежели брату. Или так рассказывают. Джон не стал сидеть и ждать у моря погоды, а отправил ко двору Филиппа двух рыцарей защищать себя от наветов. Обвинений никто им в лицо не повторил, и дело закончилось ничем. Сам по себе инцидент говорит о том, что знаменитая неприязнь Ангевинов к членам своего клана никуда, на самом деле, не делась – она просто была на время отложена в сторону.
Неизвестно, как бы сложились дальше отношения братьев, но 26 марта 1199 года Ричард был смертельно ранен. Он, к счастью, успел собрать многочисленную ассамблею, и объявил своим полным преемником Джона, заставив всех присутствующих поклясться в верности брату. Тем не менее, клятвы в те времена действительно ничего не значили, и умирающий Ричард Плантагенет уже не был тем сильным, чтобы данное ему слово кем-то уважалось.
Сильным в тот момент был непобедимый рыцарь Уильям Маршалл – богатейший магнат и воин невероятной репутации. К счастью для Джона, Маршалл предпочел увидеть на троне его, а не француза Артура, которого предлагал Хьюберт Валтер. У Маршалла были для этого объективные причины: Артуру было всего 12 лет, но он уже был нахален и высокомерен, и, воспитанный своей матерью, Констанцией Бретонской, ненавидел Ангевинов до зубовного скрежета.
Джон хорошо усвоил данные ему уроки. Отец Артура отравил ему детство, как говорят, и он вовсе не был намерен всю жизнь оглядываться через плечо на племянника. Но это уже другая история.
Надо сразу сказать, что для всех Ангевинов, к которым принадлежало семейство Генри II Английского, их континентальные владения были превыше всего. Как заметил профессор Джон Джиллингхем, "Ангевины должны рассматриваться как французские принцы, владения которых включали Англию". Профессор знал, о чем говорил: сам Генри II за 35 лет своего правления в Англии провел около 13 лет. Ричард за 9,5 лет провел в Англии 5 месяцев. Джон, отбывший на континент в середине 1199 года, до самого декабря 1203 года бывал в Англии только наездами.
В те годы эта "империя Ангевинов" занимала большую часть современной западной Франции, что означало, что сама Франция была намного меньше, чем в наши дни. Говоря очень кратко, в 987 году один пра- пра - пра - пра - пра правнук Карла Великого по имени Гуго Капет при помощи определенных политических интриг короновался в Нуайоне - как rex Francorum, то ли как король Франции, то ли как король "франков", трактуют по-разному. Это было довольно забавно, если посмотреть на карту того времени:

Скромный королевский домен, Иль-де-Франс, был окружен большими и совершенно независимыми графствами и герцогствами. Капетинги, тем не менее, утверждали, что являются сюзеренами всей Франции, хотя долгое время их утверждение вызывало у окружающих герцогов, графов, виконтов и лордов только более или менее веселый смех. Ровно до тех пор, пока на узкий трон Капетингов не взошел Филипп Август, он же Филипп II Французский.
Он был своеобразным человеком, неординарной личностью, главной чертой которой была тяга к округлению и преумножению. Понять его можно. Посмотрим еще раз на пресловутую карту.

Владения Ангевинов включали королевство Англия, лордство Ирландия, герцогства Нормандия, Гасконь и Аквитания, графства Анжу, Пуату, Мэн, Турень, Сентонж, Ла Марш, Перигор, Лимузин, Нант, Карси. Вот эти территории в разной степени еще признавали претензии Капетингов. Но сами Плантагенеты имели еще определенное влияние на Шотландию, княжества Уэльса, графство Тулуза, и герцогства Бретонь и Корнуолл. Плантагенеты имели притязания и на Берри с Овернью, хотя здесь их притязания остались на уровне притязаний.
Подобная визуализация объясняет интриги Филиппа Французского, не так ли?
Опять же, не вдаваясь в громоздкие подробности: Ангевины хотя бы теоретически признавали главенство Филиппа во Франции, принося ему оммаж. Подданные Ангевинов, ими недовольные, могли обращаться через головы своих сеньоров к сеньору сеньоров – к королю Филиппу. Очевидно, причина подобной сговорчивости крылась в том, что империя Ангевинов была уязвима для ударов из Парижа вдоль Сены и Луары по направлению к Руану и Анже. А эти города были крупнейшими транспортными узлами средневековой Франции. Принося оммаж, Ангевины также одновременно формально подтверждали свои права на те земли, которыми они владели. Более того, принося оммаж, они утверждали свои права против внутренних конкурентов. Например, Генри II конкурировал со своим братом за Анжу. Принеся оммаж сюзерену, он утвердил права на Анжу за собой.
В любом случае, для любого здравомыслящего французского монарха было очевидным, что Ангевинов с континента вышибить было необходимо. А Филипп был не только здравомыслящим, он еще и обладал способностью мыслить глобально. Не зря он проводил столько времени с сыновьями Генриха Английского. Возможность внести раздор в лагерь сильного противника – это, конечно, да. Но не только. Филипп постепенно выяснил то, с чем столкнулся (и обо что расшибся) Джон практически в первые годы своего правления: империя Ангевинов стала распадаться изнутри.
Если бы все шло по тому сценарию, который сочинил король Генри, его многочисленные сыновья правили бы разными областями империи, и владения оставались бы в семье, так сказать. Но его преемник погиб, погиб и следующий сын, а Ричард увел в крестовый поход если не "цвет рыцарства", то именно тех, кто был Ангевинам предан и имел при этом сильную личную власть. И вернулись из похода немногие.
Было и еще кое-что. Большую часть контингента норманнов, пришедших в Англию с Вильгельмом Завоевателем, составляли не крупные бароны-землевладельцы, а рыцари, у которых что-то было на континенте, а то и вообще ничего не было. А вот семьи у них были, и эти семьи росли, и владения, как следствие, дробились. К 1130 году колонизация Англии была практически закончена, и уже во времена Ричарда значительная часть его рыцарей имела очень слабые связи с континентом, а то и вообще никакой. После своего возвращения из плена он ведь пользовался для своих войн с Филиппом либо наемниками, либо силами континентальных подданных. Те, кто уже в нескольких поколениях жил в Англии, имели все интересы именно в Англии.
Историки предполагают, что фактический распад империи начался задолго до того, как у короля Джона возникла необходимость мобилизовать своих английских подданных для защиты интересов Ангевинов на континенте. Что касается тех подданных, которые жили на континенте, то для них возрастающее влияние Филиппа Французского было более насущной реальностью, чем теоретическая принадлежность к англо-норманнскому сообществу. Ко времени правления Ричарда, например, между англо-норманнами и семействами элиты Анжу и Аквитании заключались только единичные брачные союзы, и это – серьезный признак распада единства.
Собственно, у Джона была только одна возможность удержать унаследованную "империю" единой: при помощи военной силы. Как это делал его брат. Но такой тип управления чреват катастрофическими последствиями для экономики и, через нее, для политики. Последние годы правления Ричарда и сама его смерть являются лучшим этому доказательством. Король Ричард правил с жесткостью и расточительностью человека, которому не надо было думать о том, что он оставит своему наследнику. Он разорил ту страну, которая была готова ему помогать, и он упустил поворотный момент в истории отношений между империей Ангевинов и французским королевством, увлекшись интригами вокруг иерусалимского престола. Он упустил Филиппа Августа.
Джона часто упрекают в том, что он принес оммаж Филиппу. Это достаточно странно, потому что его отец приносил оммаж Капетингам дважды, в 1156 и 1183 годах, и Ричард – тоже дважды, в 1188 и в 1189 годах. Джон сделал это только однажды, в 1200-м году, и получил клеймо предателя и слабака. Хотя оммаж всегда был более сложным институтом, нежели просто разборка "кто главнее".
Причем, Джону пришлось иметь дело с Филиппом, а не с его достаточно либеральным папашей. С Филиппом, который за первые 10 лет правления увеличил доходы своего государства на 22%! Более того, Филипп не забыл о пропаганде. Он озаботился, чтобы история его рода и репутация Карла Великого описывалась в летописях и подтверждала права его дома на власть – и над Ангевинами тоже.
Истинная ситуация 1199-го года была в том, что переговоры между Филиппом и Джоном были большим политическим успехом для Джона, а не проигрышем, и этот успех обеспечила ему его неутомимая матушка.
Дело в том, что Анжу, Мэн, Турень и Бретань признали своим претендентом на корону Ричарда его племянника Артура. 20 апреля 1199 года Артур принес оммаж Филиппу. Констанс Бретонская ведет войска на Анже, Филипп, пользуясь правом сюзерена помогать своему вассалу, направляет удар на Эвре и помогает людям Констанс в действиях против Тура и Ле Мэна.
Но Алиенора оказалась еще проворнее, чем ее молодая невестка. Сразу после смерти Ричарда она, не тратя времени, принесла оммаж Филиппу как властительница Аквитании, чем утвердила за собой право на это герцогство. Одновременно она сдала Джону права на Пуату, и получила это графство из рук сына обратно, в пожизненное владение. В результате, солидный кусок континентальных владений Ангевинов был сделан безусловно лояльным делу Джона. Во всяком случае, пока Алиенора жила, а умирать она, назло врагам, не собиралась.
В результате, Филиппу просто пришлось начать переговоры 24 июня, и заключить мир до 16 августа того же года – что дало Джону время утрясти формальности и собраться с силами.

(mirrinminttu - продолжение следует)

X-posted at http://jaerraeth.dreamwidth.org/420718.html
Subscribe

  • Life is just a game

    Реальная виртуальность Каждый раз, когда тихим субботним утром я слышу гомерический хохот из соседней комнаты - я не бегу выяснять, в чем дело. Я…

  • Программерское

    Программисты не бывают бывшими... - У вас ксерокс есть? - Да. - Сколько стоит? - Три рубля страница. - Можно десять страниц отксерить? - Нет. -…

  • Жизнь в онлайне

    Сижу в маршрутке, подъезжаем к остановке. Сзади меня поднимается девица, водитель резко тормозит, ее сумочка шарахает меня по лбу. - Барышня, -…

Comments for this post were disabled by the author